Горная культура Мэйшаня

Имя впервые появляется в китайских записях как место, до которого записи не дотягивались. Мэйшань (梅山) — это высокогорье между нынешними уездами Синьхуа (新化) и Аньхуа (安化), и глава «Истории Сун» (宋史) о нём открывается плоской фразой: мэйшаньские пещерные люди, говорится там, прежде не имели сношений с Китаем. География закрепляла изоляцию — гребни хребта Сюэфэн, земля, где в Аньхуа восемьдесят два процента составляют горы, пик за пиком выше тысячи метров, — да и сами люди, «пещерные жители» хроник, которых ныне обычно читают как яо, среди потомков древних племён, заполнявших леса Хунани до прихода ханьских земледельцев. Контакт, когда он пришёл, был написан кровью: в 977 году сунская армия под Цай Шоусу (翟守素), по записям, взяла в плен или убила двадцать тысяч мэйшаньцев. Через столетие государство попробовало администрировать вместо этого, и в 1072 году холмы были открыты, а из той же кампании учреждены два уезда — Синьхуа, «вновь преображённый», и Аньхуа, «умиротворённый и преображённый добродетелью». Горная культура взяла себе старое имя этой земли и хранит его долго после того, как оно исчезло с карты.

То, что уцелело после открытия холмов, — в сущности, охотничий набор, благословлённый богами. Культура Мэйшаня, говорят хронисты, проявляется в еде, спорте, обряде и вере, и самая отличительная её фигура — Чжан Улан (张五郎), родовой бог охотников, помнящийся одним из Семи мудрецов Мэйшаня (梅山七贤) — отряда духовных полководцев, которого народная религия привязала к богу Эрлану, а который романы эпохи Мин вроде «Путешествия на Запад» внёс в общенациональную литературу. Охота — хребет культуры, и живая параллель лежит в домах туцзя тех же гор, где почти в каждой семье до середины XX века держали охотничье ружьё, а мальчики учились горе рядом с отцами. Знание, сопутствовавшее охоте, было травным и практическим — какая кора останавливает кровь, какая трава лечит скотину, — и оно вышло в искусства, включённые в перечень сокровищ уезда: боевые искусства Мэйшаня и горные песни Мэйшаня, которые Синьхуа считает своими особыми продуктами. Старая вера живёт в деревенской практике — от учения Маошань (矛山教) и обрядов мастеров шыгун (师公) до похоронного даочана и «мытья на третий день» (洗三朝) после рождения. Её пантеон уходит далеко вглубь: легенда о боге войны Чию (蚩尤) относится к собственной горе Синьхуа Дасьоншань (大熊山).

Культура теперь показывает себя гостям, а своих людей отправляет управлять копировальными машинами по всей стране. Уезд Синьхуа — 1,2 миллиона человек в среднем течении Цзы — выстроил туристический круг вокруг имени Мэйшаня: Драконью палату Мэйшаня, шоу-пещеру, объявленную чудом первой категории; террасы Цзыцзюэцзе, поднимающиеся по стенам долины; дом солдата Ло Шэнцзяо (罗盛教); и боевые искусства с горными песнями, поставленные рядом с ними. Базовая экономика остаётся сельской — рис в долинах, чай и табак как товарные культуры, — а в промышленных посёлках уголь, керамика и машины, и три четверти жителей уезда, по местному счёту, происходят из переселенцев из Цзянси волнами, наполнившими Хунань; это наследие всё ещё слышно в местной речи. Самая странная экспортная статья — предприимчивость: по одному широко цитируемому исследованию, уроженцы Синьхуа держат 85 процентов копировальных и типографских мастерских Китая, сеть почти из 200 000 работников, выросшая из мастерских по ремонту пишущих машинок 1960-х, так что синьхуаский акцент за стойкой копира — знакомая встреча в любом углу страны. Программы наследия держат песни и боевые искусства на сценах и в школьных дворах; изменили они лишь зрителя — вместо односельчан, которым обряды были нужны, пришли уездные праздники, продающие им билеты.